Творчество а блока

Творчество А.А. Блока

Ожидаемое символистами преображение реальности, как показал опыт 1905 года, обернулось победой «страшного мира». Блок находится в предощущений новых исторических катастроф и испытаний.
«Но узнаю тебя, начало
Высоких и мятежных дней».
В лирике Блока заложен глубокий смысл неразрывной связи его творчества с потоком чужих жизней, которые через него проходят и в нем растворяются. Сам поэт необычайно осознавал это: «Писатель поставлен в мире для того, чтобы обнажать свою душу», «растрачивать свое человеческое «я», растворять его в массе других требовательных и неблагодарных «я»… чем более чувствуешь связь с родиной, тем реальнее и охотнее представляешь ее себе как живой организм». Блок говорит от имени Гамлета, Демона, женщины. О многих чужих жизнях он размышляет, как о своей («Холодный день», «Я в четырех стенах – убитый…»). Даже судьбу и муки Христа он раскрывает как свою судьбу, свои муки: «Пред ликом Родины суровой я закачаюсь на кресте…». В каждом лирическом произведении Блока сочетаются различные голоса, спорящие, замолкающие, создающие драматические картины жизни в своих переплетах, более сложные, чем только индивидуальное восприятие. Поэзия Блока расширяет само представление о лирическом герое, о поэтическом мире, который открыт чужим судьбам и голосам.
Лирика Блока драматизирована не только во своему содержанию («Мы – дети страшных лет России – забыть не в силах ничего»). Новизна самого характера ее лирического строя, объемность и глубина формы раскрытия поэтического духовного мира передают всю противоречивость и контрастность жизни, воссоздают слитность и общность человеческих переживаний в единстве своего и чужих «я». Именно в этом состоит открытие Блока в области структуры лирической поэзии, ее идейно-художественной сущности.
Образы Блока отличаются большой обобщенностью; вместе с тем они не лишены ярких жизненных примет. Мысль поэта развивается исключительно свободно, создавая иной раз ощущение полетной устремленности в неизведанные дали времен и пространств. Ткань стиха воздушна и красочна. В лучших стихотворениях Блока художественная образность достигла еще неизвестного русской литературе слияния выразительных средств поэзии, музыки и живописи. Впечатление высокой музыкальности стиха поэта достигается в первую очередь его своеобразной мелодикой, приданием последовательности слов и фраз характера плавно льющегося звукового потока, интонационно-богатого и очень широкого дыхания. Живописные качества стиха определяются тонким подбором красочных эпитетов, порой необычными, впечатляющими контрастами цветовых пятен – белого, синего, красного. Преобладают сопоставления «чистых тонов», в чем можно усмотреть сходство с аналогичной техникой художников-колористов того времени.
Примером его гражданских и гуманистических устремлений может служить стихотворение «Так окрылено, так напевно…». Любовная тема раскрывается в другом стихотворении, относящееся к тому же времени – «В синем небе, в темной глуби…»
Центральное место в творчестве Блока 1908-19016 годов заняли стихи о Родине. «Тема моя, я знаю твердо, без всяких сомнений – живая, реальная тема; она не только больше меня, она больше всех нас; и она всеобщая наша тема.

Все мы, живые, так или иначе к ней придем. Мы не пойдем, — оно сама пойдет на нас, уже пошла, — писал Блок Станиславскому, когда он работал над драмой «Песня Судьбы», предназначенной для постановки в МХАТе. В таком виде стоит передо мной моя тема, тема о России – вопрос об интеллигенции, народе». Этой теме сознательно и бесповоротно посвящаю жизнь. Все ярче осознаю, что это – первейший вопрос, самый жизненный, самый реальный».

Беру!

25062 человека просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.

Александр Александрович Блок родился в конце ноября 1880 г. Прожил всего 40 лет. Место его рождения — город Санкт-Петербург. Отец — Александр Львович Блок — хороший юрист, аристократ, талантливый и мудрый профессор (Варшавский университет), представитель цвета нации того времени. Мама поэта, Александра Андреевна, происходила из старинного рода Бекетовых. Брак родителей оказался хрупким. Маленький Саша рос с отчимом. Девятилетний мальчик поселился на квартире при военных казармах на окраине Санкт-Петербурга. В том же году он был отдан в гимназию. В 16 лет испытал страстную любовь: он увлекся женщиной, которая была старше его вдвое.

В 1889 году окончил гимназию и поступил в столичный университет, где изучал право. Спустя три года перевёлся на историко-филологический факультет. В университете Александр знакомится с семьёй Соловьевых. Сергей Соловьёв стал его ближайшим другом. Первые стихи написаны поэтом ещё в пятилетнем возрасте. Он увлекался изданием рукописных журналов, любил слушать музыку. В жизни и творческой судьбе А. Блока сыграли роль М. М. Горький, Анна Ахматова и Лев Гумилёв.

В 23 года женится (1903). Женился гений поэзии на представительнице рода Менделеевых. Молодая жена, Любовь Дмитриевна, дочка великого химика — персонаж его дебютной книги стихов. Но страстная любовь не мешает ему иногда ей изменять. Да и супруга не отличалась верностью, изменяла ему с А. Белым. Но Александр и Любовь были неразлучны до самой смерти. Детей у них не было, но есть версия, что одна из любовниц родила от него дочь. Александра Павловна Люш от генетической экспертизы отказалась: она верит в родство с великим талантом.

1906 год — заканчивает университет, выходят его стихи «Ангел-хранитель», «Русь», «Незнакомка». Он часто бывал за границей, но не восторгался западным обществом. Летом 1916 года поэта призвали на воинскую службу, а 1917 год стал годом и периодом великих потрясений. Октябрьскую революцию поэт встретил с замешательством, в эмиграцию не отправился, поступил на работу в Чрезвычайную следственную комиссию.

Александра Александровича посещают противоречивые мысли о будущей судьбе России.

Он принял новую власть и работал в её интересах. Времени для творчества не оставалось, возникли серьёзные проблемы со здоровьем. Разрешение на исцеление за границей поступило слишком поздно. Основной причиной смерти послужило воспаление сердечного клапана. Петроград в те дни был заполнен противоречивыми слухами, что поэт потерял рассудок за несколько дней до ухода в иной мир. Скончался он 7 августа 1921 года.

Творчество Блока — мощный пласт русской и ранней советской литературы! Ему суждено было рождаться на стыке двух эпох. Книги автора издаются во многих уголках планеты. Поэзия пронизана любовью к природе, так же писал стихи о Родине. Его лирика — классический символизм. Его поэтические произведения простые и лёгкие, многие краткие — помещаются в 16 строк. А его стихи одобрены школьной программой. А драмы стали хорошим театральным материалом. С ним знакомятся те, кто досконально изучает русскую культуру.

До наших дней дошли интересные факты из биографии творца, а его именем назван астероид. Уйти в расцвете сил — удел великих литературных классиков. Но Блок пережил Пушкина и Лермонтова, Маяковского и Есенина. За свою жизнь он смог выпустить массу тематических сборников, а циклы стихотворений посвящены дамам и всему прекрасному, что нас окружает.

Я — соучастник ей во всем.

(1901, I, 92)

Таким образом, не «безучастность» к народу и не «индивидуализм», а одиночество поэта, оторванного от жизни, ищущего выхода в иллюзии, в «далеких мирах», в «созерцании ноуменального, чтобы не уставать от феноменального» (VII, 347), — вот что утверждается Блоком в рассмотренных стихотворениях. И вот почему в отличие от индивидуалистов, бравирующих своим «гордым одиночеством», как признаком высокой «избранности», Блок, наоборот, представляет свое одиночество «бездной гибели равнодушного серого нелюдима». Не случайно раннему произведению («Когда толпа вокруг кумирам рукоплещет», 1900), где говорится о той же отчужденности от «шумных народов», как и в стихотворении «Душа молчит», предпослан эпиграф из Лермонтова о несчастном поколении: «К добру и злу постыдно равнодушны, в начале поприща мы вянем без борьбы».

Есть и другие стихи, в которых специфичность и сложность блоковского поэтического восприятия может дать основания для обвинений в «индивидуализме».

Однако при ближайшем рассмотрении эти обвинения оказываются несостоятельными. Вот пример.

У старшего поколения символистов крайний индивидуализм перерастал нередко в солипсизм, и Ф. Сологуб дал его законченную поэтическую формулировку:

В темном мире неживого бытия

Жизнь живая, солнце мира — только Я.

У раннего Блока в стихотворении «Все бытие и сущее согласно» мы встречаемся с тем же мотивом:

Мне все равно — вселенная во мне…

Прошедшее, грядущее — во мне.

И т. п. (I, 88)

Блок объясняет: «Под влиянием ее непрекращающейся суровости… я удаляюсь в страны холодные, немые, без любви и без весны и… оказываюсь непричастным к совершающемуся». В этом стихотворении, стало быть, «солипсизм» имеет специфический смысл: это самозащита от суровости любимой. «Отсутствие ответа заставляет надеть броню, что выражается в ощущении себя, как микрокосма». Однако даже «надев броню», продолжает Блок, он слышит «голос, который говорит, что я ухожу, но закат вещает… возврат к оставленной земле» (VII, 349).

Сказанное вовсе не означает, что у раннего Блока нет стихов индивидуалистического характера. В частности, уже отмеченное выше «язычество» поэта нередко приводит к мысли, что, кроме личного наслаждения, ничего в жизни и не нужно:

Опочий с вакханкой резвой…

Пусть луна бросает тени

На ее младую грудь,

Обними ее колени,

Жизнь холодную забудь!

(1898, I, 373)

Стоит ли вечно томиться…

Только б успеть насладиться.

Только бы страстью пылать!

(1899, I, 408)

И не только индивидуалистические стихи находим у раннего Блока. Известное влияние оказала на него и явно декадентская поэзия.

Трактовка раннего Блока как индивидуалиста основывалась на том, что из сложного комплекса его творчества выбирались стихи определенного звучания или в этом же духе, не вникая в их специфический смысл, истолковывались другие.

Односторонность такого толкования очевидна, ибо у Блока в это же время мы находим стихи и совсем другого, противоположного характера. Стихи, в которых ярко и отчетливо выражены постоянные думы о людях, об их страданиях, о господствующем в жизни зле. Поэт «без отдыха» ищет выхода из этой жизни, и каждый день —

Наутро встречаюсь с землею опять.

Чтобы зло проклинать, о добре тосковать.

(1899, I, 33)

И вот почему поэт страстно говорит о поисках земли, освобожденной от страданий и крови:

Не утоленная кровавыми струями,

Безмолвствует земля.

Иду вперед поспешными шагами,

Ищу от жертв свободные поля.

(1900, I, 55)

Недовольный своим «слабым, туманным, жизненно бесславным творчеством», Блок мечтает стать поэтом, несущим людям высокие мысли и заветы добра:

О, если б мог я силой гениальной

Прозреть века, приблизить их к добру!..

Блажен поэт, добром проникновенный,

Что миру дал незыблемый завет

И мощью вечной, мощью дерзновенной

Увел толпы в пылающий рассвет!

(1899, I, 421)

Старшие символисты создали cвой образ поэта. В частности, он воплощен молодым Брюсовым в заветах «Юному поэту» (1896) и в «Отрадах» (1900): «не живи настоящим», «никому не сочувствуй», «строфы поэзии — смысл бытия»… У раннего Блока иной образ поэта — образ художника, служащего «Идеалу», «Благу» человечества:

Сама судьба мне завещала

С благоговением святым

Светить в преддверьи Идеала

Туманным факелом моим.

И только вечер — до Благого

Стремлюсь моим земным умом,

И полный страха неземного

Горю Поэзии огнем.

(1899, I, 21)

Несколько позже (1905) Блок писал о Коневском и Миропольском, что они были поэтами, которые «из собственно декадентства стали переходить к символизму» (т. е. к теургии). И вот в чем Блок видит существеннейший «признак этого перехода»: это «возвращение от, казалось, безвозвратного ухода в глубь собственной души — к углубленному чувству связи со своей страной… Как будто впервые добыватель руды ощутил на своей лопате родную глину… заметил, в какой стране он работает» (V, 598).

Ранний Блок, несмотря на проявлявшиеся подчас индивидуалистические настроения, не уходил «безвозвратно в глубь собственной души». Он с самых первых своих стихов уже думал о человечестве, о людях, о том, как уничтожить зло на земле. И в этой связи становится естественным появление уже в ту пору образа Родины, «своей страны» («Гамаюн», 1899). Картину Васнецова юный поэт осмыслил, как голос Родины. Да, она замордована, ее уста «запеклись кровью», она еще не знает путей спасения! Но, прорываясь сквозь страшные муки — иго злых татар, голод, пожар, кровавые казни, — она клеймит «злодеев силу, гибель правых» и ее «прекрасный лик горит любовью» (1899, I, 19).

Так раннее творчество Блока осмысливается как первая «глава» единого лирического «романа». И это, оказывается, не «однолинейная» религиозная поэзия и также не демонстративный индивидуализм, не презрение и равнодушие к окружающей жизни.

Нет, здесь — весь позднейший, очень сложный, во многом мучительно противоречивый поэт, упорно ищущий пути к добру и свету, упорно вырывающийся из искусственно огражденного от жизни, воспитавшего его круга — к России, к людям. И разве злой, «шумный и кровавый», окружающий Блока, «неистинный» мир — не начальное проявление темы «Страшного мира»? Разве «Гамаюн» — не предвестие пожизненной его темы России, идущей сквозь величайшие испытания? Разве, наконец, вся его мучительная раздвоенность — не та же тема «детей страшных лет России», изуродованных религиозно-декадентской лжекультурой, но не мирящихся с этим и неизменно стремящихся к подлинно человеческой жизни, к жизни Родины?

Блок писал в 1908—1910 годах своим корреспондентам: «По происхождению и по крови я — гуманист… с молоком матери впитал в себя дух русского гуманизма… Я не отрицаю, что повинен в декадентстве, но кто теперь в нем не повинен?..» И еще: «Теме о России я сознательно и бесповоротно посвящаю жизнь… К ней я подхожу давно, с начала своей сознательной жизни» (VIII, 274, 265). И очень характерно в этом свете, что уже в 1899 году молодой поэт писал:

Мне жаль людей, лишенных крова,

И сожаленье гонит прочь —

В объятья холода сырого!..

Бороться с мраком и дождем,

Страдальцев участь разделяя…

Война застигла Блока в Шахматове. Он встретил ее как новую нелепость и без того нелепой жизни. Он любил Германию, немецкие университеты, поэтов, музыкантов, философов; ему трудно понять, почему народы должны сражаться в угоду своим властителям. Самый тяжелый и позорный мир лучше, чем любая война. Любовь Дмитриевна сразу же выучилась на сестру милосердия и отправилась на фронт. Михаил Терещенко отказался от всякой литературной деятельности.

В ту первую военную зиму акмеизм пользуется растущим успехом. Многие участники «Цеха поэтов» несомненно талантливы, но само течение напоминает Блоку поэтические принципы Брюсова: от него исходит та же лабораторная затхлость. Лидер молодых поэтов Гумилев был для него не противником, а скорее чужаком — они не могли преодолеть взаимного непонимания. За исключением Анны Ахматовой, обладавшей истинным поэтическим талантом, и Осипа Мандельштама, редкостно одаренного и необычного поэта, питомцы Гумилева полностью лишены индивидуальности. Блок не приемлет этого течения, и еще более ему претит их нашумевший журнал «Аполлон», который кажется ему воплощением снобизма.

«В журнале «Аполлон» 1913 года появились статьи Н. Гумилева и С. Городецкого о новом течении в поэзии; в обеих статьях говорилось о том, что символизм умер и на смену ему идет новое направление, которое должно явиться достойным преемником своего достойного отца…

Н. Гумилев пренебрег всем тем, что для русского дважды два — четыре. В частности, он не осведомился и о том, что литературное направление, которое по случайному совпадению носило то же греческое имя «символизм», что и французское литературное направление, было неразрывно связано с вопросами религии, философии и общественности; к тому времени оно действительно «закончило круг своего развития», но по причинам отнюдь не таким, какие рисовал себе Н. Гумилев.

Причины эти заключались в том, что писатели, соединившиеся под знаком «символизма»., были окружены толпой эпигонов, пытавшихся спустить на рынке драгоценную утварь и разменять ее на мелкую монету; с одной стороны, виднейшие деятели символизма, как В. Брюсов и его соратники, пытались вдвинуть философское и религиозное течение в какие-то школьные рамки; с другой — все назойливее врывалась улица… Спор, по существу, был уже закончен, храм «символизма» опустел, сокровища его (отнюдь не «чисто литературные») бережно унесли с собой немногие; они и разошлись молчаливо и печально по своим одиноким путям.

Тут-то и появились Гумилев и Городецкий, которые «на смену» (?!) символизму принесли с собой новое направление: «акмеизм»… только, к сожалению, эта единственная, по-моему, дельная мысль в статье Гумилева была заимствована им у меня; более чем за два года до статей Гумилева и Городецкого мы с Вяч. Ивановым гадали о ближайшем будущем нашей литературы на страницах того же «Аполлона»; тогда я эту мысль и высказал».

Такова его отповедь молодым поэтам, впрочем, не слишком резкая. Но всякая полемика отступала перед магией его стихов, становилась бессмысленной. Кроме, быть может, Маяковского, называвшего Белого, Блока и Сологуба мертвецами, никто не избежал его влияния, и менее всех — молодые акмеисты. Временами Блок одобрял даже эту борьбу с символизмом:

«По всему литературному фронту идет очищение атмосферы. Это отрадно, но и тяжело также. Люди перестают притворяться, будто «понимают символизм» и будто любят его. Скоро перестанут притворяться в любви и к искусству. Искусство и религии умирают в мире, мы идем в катакомбы, нас презирают окончательно. Самый жестокий вид гонения — полное равнодушие. Но — слава Богу, нас от этого станет меньше числом, и мы станем качественно лучше».

Квартира на Пряжке опустела. Любовь Дмитриевна на фронте; многие друзья в отъезде. Петербург зловещий и мрачный.

Записные книжки Блока пестрят грустными записями:

«Петербургу — finis».

«Жили-были муж и жена. Обоим жилось плохо. Наконец жена говорит мужу: «Невыносимо так жить. Ты сильнее меня. Если желаешь мне добра, ступай на улицу, найди веревочку, дерни за нее, чтобы перевернуть весь мир».

Он начинает понимать, что «отличительное свойство этой войны — невеликость (невысокое).

Она — просто огромная фабрика в ходу, и в этом ее роковой смысл».

Для него тягостно отсутствие Любови Дмитриевны, он постоянно думает о ней:

«У меня женщин не 100-200-300 (или больше?), а всего две: одна — Люба, другая — все остальные, и они — разные, и я — разный».

Однако чуть ли не ежедневно его приходит проведать Дельмас, и Петербург по-прежнему прекрасен:

«Я проехал как-то вверх по Неве на пароходе и убедился, что Петербург, собственно, только в центре еврейско-немецкий; окраины — очень грандиозные и русские — и по грандиозности и по нелепости, с ней соединенной. За Смольным’ начинаются необозримые хлебные склады, элеваторы, товарные вагоны, зеленые берега, громоздкие храмы, и буксиры с именами «Пророк», «Воля» режут большие волны, Нева синяя и широкая, ветер, радуга».

Исполняется пятьдесят лет со дня смерти Аполлона Григорьева, и Блок хочет воздать дань забытому поэту. С огромным воодушевлением он готовит полное собрание его сочинений, но поездка в Москву прерывает эту работу: Станиславский вызывает его в связи с возможной постановкой «Розы и креста» в Художественном театре. Но напрасно Германова и Гзовская борятся за роль Изоры; эта пьеса, не имеющая ничего общего с театральными взглядами Станиславского, никогда не будет поставлена.

С наступлением войны Москва сильно изменилась. Поговаривают о мобилизации сверстников Блока. Футуристы сочиняют патриотические вирши. В воздухе чувствуется удушье. Люди здесь гораздо лучше, чем в Петербурге, осведомлены о том, что замышляется в думских кулуарах, о нестабильности правительства, о потерях на фронте.

В июле 1916 Блока призывают в армию. Весь этот гсд он очень мало пишет — урывками работает над главами из «Возмездия», но главным образом прохлаждается, ожидая наступления грядущих событий. Что это за события? Каждый день газеты приносят множество противоречивых вестей, но не их он ждет. Сепаратный мир? Он не скрывает, что это — предел его мечтаний. Падение царского режима? Оно неизбежно, и хотя Блок ничего не делает, чтобы его приблизить, он искренне желает крушения дома Романовых. Победы и отступления армии ему безразличны, и когда его берут на фронт, ему кажется, что он, как все, стал винтиком военной машины.

Километрах в десяти от фронта он командует подразделением в две тысячи саперов. Эта жизнь, так непохожая на прежнюю, его не слишком тяготит. Десяток офицеров заняли замок, где они пьют, играют в шахматы, полдня скачут на лошадях, бранят дурную пищу, бездарность командования и отчаянно скучают. В этом глухом уголке Белоруссии, затерянном посреди болот и непроходимых чащоб, зима — холодная и непроглядная, весна — дождливая, а лето — жаркое. Доносится артиллерийская стрельба. Петербург далеко. Письма вечно запаздывают и никаких важных вестей не приносят. Любовь Дмитриевна получила приглашение в разъездную театральную труппу. Александру Андреевну поместили в лечебницу, она в тяжелом состоянии; отчима произвели в генералы, и он сражается в Галиции. Тянутся бесконечные колонны солдат: одни идут на фронт, другие возвращаются с передовой. Телеграф работает безостановочно; за перегородкой вокруг чадящей печки играют на мандолине. Днем адьютант Алексей Толстой, будущий автор «Петра I», останавливается в этом забытом Богом углу. Блок рад встрече, но в тот же вечер Толстой уезжает, и он остается один в снежной тьме, где кружат крылья старых ветряных мельниц.

В конце февраля 1917 года из Петербурга приходит телеграмма, извещающая о революции, отречении царя, создании Временного правительства, в котором Михаил Терещенко назначен на пост министра финансов. Обезумев от радости, полный надежд, Блок испрашивает отпуск и спешит в Петербург.

В городе царит праздник, мгновенно разносятся» живительные, пьянящие вести. Война далеко. Впервые в жизни Блок, вечно страдавший от невыносимого одиночества, чувствует полное единение с окружающими. Бесценная и прочная связь соединяет его с народом. Он не знал этого народа, считал его таким далеким, а порой и боялся его. Ныне он делит его радости и надежды и чувствует себя готовым разделить его борьбу и страдания. Это уже другой народ — не пьяный шахматовский извозчик, колотивший жену и клявшийся поджечь господский дом; не бродяга, пивший воду из грязной канавы, не зверское и отупелое лицо прислуги. Это — крепкий, очнувшийся от сна, осознавший себя народ, который он всегда стремился узнать и полюбить, у которого он готов был просить прощения за всю свою прошлую жизнь. Сердце его бьется быстрее и сильнее, он ощущает прилив новых сил. На перекрестках, в забитых до отказа залах Зимнего он восхищается этим народом, который лузгает семечки и жадно вслушивается в речи ораторов. Как он далек теперь от Михаила Терещенко, ставшего министром финансов! Его ненависть к либералам стала еще сильнее, он голосует вместе с народом, а с социалистами связывает надежды на прекращение войны и наступление новой жизни.

Но очень скоро надежды рассеются, радость и пыл угаснут. Русские социалисты, как их французские и английские собратья, прежде всего хотят разгромить Германию. И Блок вновь один со своей жаждой мира, со своей внезапной тревогой и первым предчувствием катастрофы.

С пугающей быстротой распространяется разруха. Битком набитые поезда плохо обеспечивают перевозки; почта работает все хуже и хуже, снабжение становится все более ненадежным. Но как прекрасен город этой весной 1917 года! Кипящий жизнью, весь в красных знаменах, звенящий революционными песнями, хмельной от упований! По нему идут украшенные цветами грузовики с портретами Керенского, первого избранника русской революции.

«Мне уютно в этой мрачной и одинокой бездне, которой имя — Петербург 17 года, Россия 17 года», — пишет он в мае, и через несколько дней: «Трагедия еще не началась». После Пинска он в растерянности, ход жизни нарушен. Среди нескольких предложенных ему занятий он выбрал пост редактора Чрезвычайной следственной комиссии по расследованию противозаконной деятельности бывших министров.

Начинается новая жизнь, состоящая, какой позже скажет, из «заседаний планетарных масштабов». Комиссия заседает ежедневно; Блок ведет протоколы допросов бывших министров, заключенных в Петропавловской крепости. Ча!сто он сопровождает судебных следователей — все они новые назначенцы, добровольно взявшиеся за эту работу. Они идут в камеры, где собраны отбросы прежнего режима, которые приводят его в замешательство, вызывают брезгливость и жалость. Эти узники — одни отталкивающие, другие смелые и решительные, а есть среди них и постаревшие светские львы, которые не в силах понять, что же произошло, — рождают в нем целый вихрь запутанных и мучительных чувств. В иные дни он готов потребовать смертной казни для всей этой старой гвардии, но иногда пишет:

«Сердце, обливайся слезами жалости ко всему, ко всему, и помни, что никого нельзя судить; вспомни еще, что говорил в камере Климович и как он это говорил; как плакал старый Кафафов; как плакал на допросе Белецкий, что ему стыдно своих детей.

…Завтра я опять буду рассматривать этих людей. Я вижу их в горе и унижении, я не видел их — в «недосягаемости», в «блеске власти». К ним надо относиться с величайшей пристальностью, в сознании страшной ответственности».

С 1916 года, не считая статьи о Григорьеве и нескольких отрывков из «Возмездия», он очень мало написал. Утомительные военные обязанности, бивуачная жизнь, когда приходилось спать втроем, впятером в одной комнате, не оставляли времени для творчества. В Петербурге он вновь служит, и эта работа в Чрезвычайной следственной комиссии — лишь первая в череде навязанных ему обязанностей. И речи быть не может о том, чтобы вновь обрести былую свободу: бессонные ночи, привольные дни одни давали ему возможность писать. Он не жалуется, он знает, что так или иначе он должен служить этой революции, перед которой преклоняется.

Несомненно одно: вдруг явился революционный народ, сильный и решительный, готовый к действию. Этот народ дезертирует, братается с врагом, отказывается повиноваться приказам Керенского, плюет на союзников, берет штурмом поезда и возвращается домой. И что ему до всех этих Милюковых и их собратий Альберов Тома и других, разглагольствующих о чести и долге! С него довольно, народ больше не хочет сражаться, он устал, он хочет поделить помещичьи земли, захватить заводы и разом покончить с Церковью, дворцами и банками. Второе, что несомненно и необходимо, — это мир. Кажется, он возможен и даже близок. Эта чудовищная, страшная, бессмысленная, безобразная и тупая война может скоро кончиться.

Добавить комментарий

Закрыть меню